Библиотека

Блоги

5.  Менталитет —  глубинная  структура  цивилизации - И. В. Кондаков. Русская культура: краткий очерк истории и теории

Бинарная структура русской культуры (а вместе с ней и российской цивилизации, и их взаимоотношений между собой) в каждый ответственный или кризисный момент отечественной истории выстраивалась как спор, полемика, диалог о самом существенном и насущном. И этот диалог противоположных социокультурных тенденций был незавершенным и в принципе незавершимым. Дело заключалось не только в остроте проблем, не имевших однозначных решений, не только в непримиримости взаимоисключающих позиций спорящих сторон. Амбивалентными были любые реплики разворачивающегося диалога сами по себе, независимо от мнения оппонента —  реального или потенциального.

Кажется, будто в тот самый момент, когда в русской культуре нечто утверждается, оно уже отрицается, низвергается самим ходом развития российской цивилизации; поэтому-то русская культура стремится выйти за пределы ею же самою полагаемых определений и пересмотреть их; она сочетает центростремительность, т.е.тенденцию к обретению своей самоидентичности, с центробежностью, т. е. с тенденцией преодоления своей однозначной самотождественности. Подобные же колебательные движения совершает в процессе своего становления и эволюции и российская цивилизация, изнутри подпитываемая соответствующими культурными импульсами.

На протяжении всей, более чем тысячелетней истории русской культуры чередуются, соперничая друг с другом по масштабности и интенсивности процессы раздвоения единого и объединения противоположностей. Можно даже сказать, забегая далеко вперед, что в русской культуре силы единства и распада, находясь в постоянном противоборстве, уравновешивали действие полярных тенденций, как бы нейтрализовали взаимоисключающие начала. На разных этапах национального культурно-исторического развития заметно настойчивое стремление русской культуры к единству, к синтезу (осуществляемое на той или иной почве). Однако это единство, этот синтез русской культуры остается до конца не осуществленным, исподволь разрушаемым теми же самыми силами, что способствовали его достижению. И поиск синтеза, единства приходилось начинать сначала, в принципиально ином направлении.

Менталитет русской культуры исторически закономерно складывался как сложный, дисгармоничный, неустойчивый баланс сил единства и распада, интеграции и дифференциации противоречивых тенденций национально-исторического бытия русского народа, как то социокультурное равновесие (нередко на грани национальной катастрофы или в связи с приближающейся ее опасностью), которое заявляло о себе в наиболее решающие, кризисные моменты истории России и способствовало выживанию русской культуры в предельно трудных для нее, а подчас, казалось бы, просто невозможных общественно-исторических условиях и обыденных обстоятельствах. Осуществлявшееся на каждом историческом этапе становления и развития русской культуры в формах то единства противоположностей, то раздвоения единого, это балансирование национального самосознания между целостностью и расколом, между всеобщим и отдельным, между ординарным и исключительным выражало не только имманентно присущий русской культуре динамизм (переходящий иногда в непредсказуемость и хаос), но и высокую адаптивность российской цивилизации к любым, в том числе прямо антикультурным факторам более чем тысячелетней истории, ее поразительную выживаемость.

В то же время ощущение культурной и цивилизационной вненаходимости России — во времени и в пространстве — складывалось у отечественных мыслителей не случайно. В то время, как одни тенденции культурно-исторического и цивилизационного развития России отличались очевидной ускоренностью, другие, напротив, характеризовались замедленностью, заторможенностью, что каждый раз и создавало эффект бинарности, раздвоенности. Российская цивилизация на протяжении столетий находилась на историческом перекрестке, с одной стороны, модернизационных путей цивилизационного развития, свойственных Западной Европе; с другой, — путей органической традиционности, столь характерных для стран Востока. Русская культура всегда стремилась к модернизации, но модернизация в России шла медленно, тяжело, через огромное сопротивление материала; в то же время собственно цивилизация развивалась в русле глубоко укорененных традиций, предания (еще Пушкин ссылался в своих заметках на авторитет предания в русском народе), но постоянно тяготилась однозначностью и заданностью традиций, то и дело восставая против них и нарушая. Отсюда и многочисленные еретические массовые движения, противостоявшие конфессиональной ортодоксальности, православной догматике, и удалая жажда воли (вечевые, республиканские традиции Северо-западной Руси, разбойники, казачество), укоренявшиеся на периферии централизованного русского государства, и поиск альтернативных самодержавию форм власти (самозванчество) и т. п. Смысловой зазор между цивилизационной и культурной динамикой начинал приобретать в России характер типологической характеристики, становился закономерностью культурно-цивилизационного развития, органической частью национального менталитета.

Для особого внимания к менталитету русской культуры есть— с точки зрения цивилизациогенеза — и еще одна причина. В силу исторического выбора России — в пользу социалистической идеи, — сделанного русской культурой в ХIХ—ХХ вв., проблемы сравнительного изучения менталитетов русской и других культур как в дореволюционный российский, так и в советский период не только не изучались и решались, но и не ставились. Молчаливо предполагалось, что многонациональному советскому народу свойствен общий, советский менталитет, начавший формироваться на основе менталитета русской культуры еще задолго до революции Между тем именно для истории русской, российской и советской цивилизации оказывается принципиально важным исследовать глубинные, трудно рефлексируемые структуры, комплексы, побуждения, представления, — формировавшиеся в глубине веков, но сохранившие свою действенность и актуальность и в постсоветское время.

Более того, совершенно несомненно сегодня, что самый социалистический выбор России, как и склонность русского народа к коммюнотарности (Н.Бердяев), общинности, соборности, колхозности и др. разновидностям коллективистического общественного строя и массового целостного умонастроения, во многом предопределены именно менталитетом русской культуры с характерными для нее тоталитарностью (нерасчлененной целостностью мировосприятия), максимализмом устремлений (часто оборачивающимся социальным, религиозным, нравственным и эстетическим радикализмом), эсхатологизмом (т.е. стремлением к последним, крайним вопросам и решениям — на грани жизни и смерти, конца света и страшного суда — Апокалипсиса) и неизбывным утопизмом социокультурных проектов.

Таким образом, объяснение исторического пути и судьбы русского народа и смежных с ним территориально и исторически народов, преемственных друг другу цивилизаций Древней Руси — России — Советского Союза неразрывно связано с осмыслением и анализом менталитета русской культуры, явившегося ценностно-смысловым фундаментом — предпосылкой и одновременно важнейшим итогом, результатом — социокультурной истории России, накапливавшимся и усиливавшимся на протяжении веков). Однако здесь же важно отметить, что эти же тенденции — соборности, коммюнотарности, социалистического выбора, тоталитарности в широком смысле и т. д. —  были внутренне близки, органичны, даже телеологичны не одной лишь русской культуре, но и в той или иной степени всем другим национальным культурам народов бывшей Российской империи и будущего (в 1917 г.) Советского Союза. Общая судьба народов диктовалась в значительной мере их общим менталитетом, т. е. фактически развертывалась как своего рода энтелехия культуры, точнее — энтелехия совокупности культур, сопряженных в единстве цивилизации.

Особое значение здесь приобретают социально- и культурно-исторические аналогии между различными, далеко отстоящими друг от друга эпохами (например, Смутное время — конца ХVI—начала XVII в. — период революций 1917 г. и последовавшей за ними гражданской войны — современный этап драматического распада СССР; деспотическое правление Ивана Грозного, Петра Первого, Николая I, Ленина и  Сталина; либеральные реформы Екатерины II, Александра II, Столыпина, Хрущева и т.д.). С точки зрения единства менталитета российской цивилизации, социокультурные соответствия подобных отдаленных эпох вполне объяснимы. При помощи культурно-исторических аналогий легко убедиться в преемственности разных культурных и социальных эпох, в ритмичности периодических смысловых совпадений, наблюдающихся между различными фазами исторического процесса, и фактически в неизменности (метаисторичности)  менталитета русской культуры и российской цивилизации, взятых как целое — в модусе своей непрерывности и преемственности.

В данном случае, разумеется, будет точнее говорить не о национальном или эпохальном менталитете, а о менталитете цивилизационном. Рассматривая менталитет русской культуры как наиболее общий фундамент социокультурных процессов на протяжении всей, более чем тысячелетней истории нашего отечества (Руси — России — СССР...), мы имеем дело не с одним национально-русским менталитетом, но и с ментальностями более общего, межнационального или наднационального характера. С одной стороны, к исконному, хотя и не вполне сформировавшемуся менталитету восточных славян конца первого тысячелетия нашей эры постоянно примешивались еще менее определенные ментальности территориально смежных с восточными славянами народов — кочевых народов Востока (печенегов, половцев, хазар, татаро-монголов Золотой Орды, а также различных финно-угорских и тюркских народностей Евразии) и оседлых народов ближайшего Запада (варяги, болгары, греки Византии, поляки, литовцы и др.). С другой стороны, национально-русский менталитет оказывал значительное влияние на менталитеты смежных народов, входивших прежде всего в состав Руси, Российской империи, СССР, тем самым ментально сближая их с русской культурой. Таким образом, менталитет русской культуры — это нечто гораздо большее, нежели национально-русский менталитет, это менталитет целой российской цивилизации, сформировавшейся, в конечном счете, под непосредственным и определяющим влиянием русского народа, его культуры, его образа жизни и мышления, сложившегося типа хозяйствования и соответствующего жизненного уклада, характера религиозности и государственного строя.

Это менталитет суперэтноса, включающего целый ряд взаимосвязанных культур; более того, это менталитет меж- или надэтнической общности — т. е. культурного или цивилизационного союза. При этом речь идет не только о менталитете, общем для восточнославянских народов, отпочковавшихся от некогда единого ствола — древнерусской народности (великоросов, украинцев и белорусов), но и о ментальном единстве культур, генетически восходящих к различным этническим, языковым и цивилизационным корням (татарской башкирской, бурятской, якутской, казахской, молдавской, армянской, грузинской, азербайджанской, и т.д.), но связанных общей исторической судьбой, геополитическими интересами и единством территории, а также традициями межкультурного диалога в ценностно-смысловом пространстве русской культуры. Подобный интернациональный, надэтнический менталитет, как говорилось выше, исторически начал складываться еще в глубокой древности, и в этом отношении сам менталитет русской культуры уже не был чисто национальным менталитетом. Тем более не был таковым менталитет, общий для народов Российской империи, как он складывался на протяжении XIX — начала ХХ вв., или Советского Союза.

В этом отношении ментальные факторы цивилизации оказываются общими для ряда народов и даже этносов, а в случае России носят определенно надэтнический или межэтнический характер, т. е. оказываются действующими, более того, системообразующими  для целого ряда генетически различных культур, связанных между собой общей исторической судьбой, единством территории, сходными геополитическими и природными условиями (ландшафтом, климатом, почвенным строением, акваторией, фауной и флорой и т.д.), принципами земледелия и скотоводства, чертами быта, а постепенно и особенностями религиозно-конфессиональными, государственно-институциональными, а подчас и самим типом социокультурной динамики. Так, обладая своеобразными культурами, многие народы, населявшие Россию, — тюркские и финно-угорские, закавказские и среднеазиатские оказались причастными единой, общей для них российской (а затем и советской) цивилизации, и даже обретение национальной независимости и государственной самостоятельности не освободило большинство из них от общих цивилизационных закономерностей и тяготений. В этом смысле не только Дон и Кубань, Карелия, Татарстан, Саха-Якутия, Калмыкия, Бурятия, но и Украина, Беларусь, Молдавия, Казахстан, Грузия, Армения и т. д. принадлежат одной цивилизации, при всех своих существенных типологических отличиях и отталкиваниях.

Более того, даже народы и культуры, настойчиво стремящиеся сегодня выйти из-под руки Москвы — за пределы СНГ и во что бы то ни стало интегрироваться с Западной Европой (Прибалтика), как показывают наблюдения за тенденциями их постсоветского развития, в цивилизационном отношении оказываются до сих пор гораздо ближе русским — и народу, и культуре (а также любым российским регионам, всем народам бывшего Советского Союза), нежели, например, немцам, полякам и населению других восточноевропейских или скандинавских стран. В данном случае имеет смысл говорить о менталитете большего, нежели русская культура ценностно-смыслового единства, — например, о менталитете российской или — шире — евразийской цивилизации, к которой в различной степени оказываются причастны многие народы и культуры, развивавшиеся под  эгидой России или СССР. 

Можно сказать, что общероссийский, а затем и советский менталитет, будучи в значительной мере над- или интер-национальным, действительно соответствовал некоему цивилизационному единству, которое в позднесоветское время (брежневско-андроповское, горбачевское) именовалось новой исторической общностью — советским народом. Над этим самоназванием впоследствии, особенно после распада СССР,  много иронизировали, даже издевались, считая такое образование — словесное и фактическое  — нонсенсом. Однако, так или иначе, сначала российская, а затем советская общность — ментальная, цивилизационная, культурная, духовная, идеологическая, государственно-политическая, экономическая и т. д. — существовала реально, пока существовала Российская империя, Советский Союз — т. е. построенная на тех или иных глубинных основаниях  империя. Среди таких необходимых оснований единства был и общий для многих народов и народностей нашего Отечества, объединенных общей территорией и цивилизационной судьбой,  российско-советский менталитет.

Вместе с развалом СССР, т. е. в связи с сопровождавшим его размежеванием территориальным, политическим и религиозным, — начался процесс распада единого менталитета. У народов восточных (например, монголоидных и тюркских) стали более определенными тяготения к религиозно-цивилизационным общностям — буддийско-ламаистской и исламской цивилизациям. В Прибалтике активизировались тяготения к Западной или, по крайней мере, к Восточной Европе (Германия, Польша, скандинавские страны). Молдавия потянулась к этнически ей близкой Румынии, а в основном русскоязычное Приднестровье — к России или Украине. Таким образом, с изменением геополитической карты страны, характера государственности, общественно-политического строя, господствующей идеологии, ценностных ориентаций и норм, авторитетных в обществе, начал среди других составляющих переходного процесса претерпевать серьезные изменения и культурный менталитет, который стал надламываться изнутри и приобрел во многих случаях амбивалентный  и проблемно-поисковый характер. Сообщенные менталитету культуры в принципе не свойственные ему противоречивость и динамизм свидетельствовали о ментальном кризисе, драматически переживаемом постсоветской цивилизацией; сохранив внешнюю преемственность с советской и российской цивилизационными системами, постсоветская система демонстрировала все большее и большее расхождение с ними — институциональное, ценностно-смысловое, ментальное.

Так, отказ от коммунистических идеалов, реабилитация общечеловеческих ценностей, расширение цивилизационного выбора в ситуации культурно-исторического перепутья привели, с одной стороны, к появлению религиозной доминанты (православной, исламской, буддийской и т. п.);  с другой, к деполитизации культуры и усилению общего интереса к повседневности, к нарастанию утилитаризма. Вместе с тем в какой-то мере сохранились и прежние (российские и советские) интегративные доминанты менталитета, пока еще удерживающие большую часть фрагментов бывшей советской цивилизации в едином ценностно-смысловом и геополитическом пространстве — в качестве постсоветской цивилизации.

 Однако на этом основании строить далеко идущие прогнозы относительно перспектив возможного восстановления единой государственности, экономики, культуры, идеологии и сплочения цивилизационного единства народов бывшего Советского Союза было бы преждевременно и стратегически опасно. Нельзя исключать и того, что мы являемся невольными свидетелями начавшихся процессов прогрессирующего распада не только советской, но и российской цивилизации, а значит,  присутствуем при становлении не только постсоветской, но и построссийской цивилизационной системы. Вместе с тем это может означать, что вместе с глубоким и разрушительным кризисом менталитета российско-советской цивилизации наступает (очень медленно и постепенно) действительные конец как советской, так и российской цивилизаций, на развалинах которых будет формироваться какое-то иное, неведомое нам цивилизационное единство.