Библиотека

Блоги

Текст из: «Прогресс в философии» - Голикова Л.В. Хрестоматия по философии. Учебное пособие.

…Вера в прогресс, как и вера в судьбу или в число «три», – чистый предрассудок, безумное представление о том, что если какая-то идея, – в данном случае идея поступательного изменения к лучшему, – была уже где-то осуществлена, поскольку эта идея была силой, которая осуществлялась там фатально, то она должна тайно осуществляться везде, даже если этому противоречат факты ….

Что есть прогресс на самом деле и как обычно сопровождается соскальзыванием назад и несовместимыми движениями в противоположных направлениях, хорошо иллюстрирует история философии. Прогресс здесь был: если мы начнем с первого рождения интеллекта и предположим, что искомой целью является понимание мира, то этот прогресс был огромен. Мы все еще не понимаем мира, но уже сформировали множество гипотез о нем, которые подтвердились опытом, располагаем множеством ремесел, включающих истинное знание, и уже рассмотрели и подвергли критике, – особенно за последнее столетие, – великое множество спекуляций, которые, пусть они даже не проверены или не проверяемы, открывают проблемы и возможности в данной области. Так что, думаю, философу наших дней уже непростительно так глобально обманываться во многих серьезных материях, как то случалось и с лучшими философами прошлого, хотя и не по их вине, но потому, что они были введены в заблуждение своими местными традициями и отрезаны от других веков и народов. И все же в философии не было такого прогресса, чтобы новейшие философы оказывались и лучшими – дело как раз и обстоит по-другому. Философия в этом отношении напоминает поэзию. Прогресс в поэзии заключается в том, что появляются новые поэты с новыми дарованиями, и фонд поэтического наследия обогащается, но Гомер, первый поэт греков, был и лучшим среди них; таковы же были Данте в Италии и Шекспир в Англии. Когда цивилизация и язык оформляются, они исполнены великолепной жизнеспособности, и из первые плоды – своеобразные дети любви, в своем роде несравненные творения, в которых весь гений молодого народа прорывается в своей чистоте и беспрепятственно. То, что за этим следует, может быть более ценным в том или ином отношении, может хорошо передавать иные чувства и переменчивые моды длительного декаданса, но, покуда длятся соответствующий язык и традиция, ничто никогда не может сравняться с их первым плодоношением. Правда философия не столь тесно, как поэзия, связана с языком и «местным вдохновением», но она с избытком испытала те же судьбы, и в каждой философской школе лишь изобретатели и основатели имеют реальное влияние, остальные же – только поденщики. Более того, если рассматривать каждую школу как целое и сравнивать ее с другими, то это наблюдение повторится: первые – лучшие. Последующие внесли весьма значительные улучшения, открыли истины и методы, до них неизвестные, но вместо того, чтобы восполнить (как они и могли бы сделать), сущностную мудрость предшественников, они проявляли себя как поэты – каждый был новорожденным младенцем в этом магическом мире, предоставленный своей фантазии и личному опыту. Решаясь на какую-то реформу и облекаясь в какое-то любимое понятие, они отрицали очевидное потому, что на него уже указали другие, и чем дальше мы отстоим на временной шкале истории философии от ее начала, тем менее значительной становится философия и менее истинной в своих фундаментальных основах.

Предположим, я расставлю труды основных философов, – исключая вторичные и промежуточные системы, – в книжном шкафу на четырех полках. На верхней полке (для меня недосягаемой, так как я не знаю соответствующего языка) я размещу индийцев, на другой – греческих натуралистов, и, чтобы восполнить досадную скудость их наследия, добавлю к ним и тех свободных исследователей Возрождения, завершающихся Спинозой, которые после двух тысячелетий плели ткань научной спекуляции, а, помимо них, и всю современную науку – так что на этой на этой полке разместится целая библиотека того, что философией обычно не называется. На третьей полке я размещу платонизм – включая Аристотеля, Отцов Церкви, схоластов и всю почтенную христианскую теологию, а на четвертой – всю новую, субъективную философию.

На столе я оставлю сочинения моих современников, так как неизвестно, куда их поместить. В некоторых из них немало жизни. Я люблю их акварельные зарисовки самосознания, мятежный эгоцентризм …, – но они кажутся мне детьми, играющими в жмурки и крайне взволнованными незнанием того, где находятся. На самом же деле они здесь – в этом наше общем естественном мире, где ничего особенного не угрожает им и не соблазняет их, и если бы они только сняли с глаз свои философские повязки, то смогли бы в этом убедиться ….

У индийцев было, в своем роде, самое глубокое и зрелое знание о мире: они прекрасно знали, что он может дать духу и чего он стоит. Но, поглощенные своим внутренним опытом, они набрасывали на природу ту сетку, какую сами для нее изобрели, фантастическим образом сдувая и вздувая ее как во сне. Очевидно, человеческому интеллекту не достает энергии, чтобы смотреть одновременно в двух направлениях – научно изучая мир и живя в нем духовно.

Греки со всей здравостью открыли не только природный мир, но и искусство жизни в нем. Наряду с физикой они основали также этику и политику. Но и здесь прогрессу помешало отвержение или искажение большего в интересах меньшего …. Греческие натуралисты понимали природу правильно, и все их мнения и максимы (хотя они весьма разнообразны) содержат в себе какую-то благородную честность перед лицом бесконечного мира, милостей которого они не просили. Что больше всего интересовало греков, так это как раз эти личные мнения и максимы, а также политика в управлении городами, и софисты с Сократом не испытывали ни малейшего интереса к естественным наукам, если те не могли заставить их горшок вскипеть. В Сократе этот утилитаризм был юмористичным, в некоторых софистах беспринципным, но привычка трактовать мнения о природе как риторические темы или более или менее назидательные мифы имела для философии последствия катастрофические. Она создала метафизику …. Экономия человеческого ума была спроецирована на вселенную, и природа в сочинениях метафизиков протянула человеку зеркало. Человеческая природа и человеческий ум, превращенные таким образом в правителей мира, на деле представляют собой лишь очень маленькое событие в нем: они присущи одному из животных и суть вещи вчерашнего дня и, возможно, уже не завтрашнего ….

Британская и немецкая философии принадлежат аналитической стадии рефлексии (не предполагающей духовной дисциплины), и их достоинство – только психологического порядка. Их предмет – человеческое познание …. Вселенная – не что иное, как поток восприятий, или воля, постулирующая объект, или тенденция воображать, что мир существует.

Прогресс в философии // «Вопросы философии», 1992, №4.

Вопросы к тексту:

1. Что, по мнению Сантаяны, является доказательством отсутствия прогресса в философии?

2. К какому онтологическому направлению относятся британская и немецкая философия?