Библиотека

Блоги

Буддизм и японский фольклор

Согласно официальной исторической хронике «Нихонги» («Анналы Японии», 720 г.), буддизм проник на Японские острова в тринадцатый год правления императора Киммэя, т.е. в 552 г. по европейскому летосчислению. Как сообщается в хронике, именно в этом году сановники из древнекорейского государства Пэкче привезли в дар японскому императору предметы буддийского культа и послание своего правителя, восхваляющее буддизм. Это было время, когда исконная японская религия синто еще не сформировалась в самостоятельное течение, и потому буддизм беспрепятственно начал распространяться во всех сферах жизни японского общества.

В Японию проник китаизированный буддизм, та его разновидность, которая возникла в Северном Китае в IV-VI вв. Для северокитайского буддизма было характерно быстрое проникновение в государственные дела, приобретение статуса официальной религии, создание мощной церковной организации, а также тесное взаимодействие с местными добуддийскими верованиями, главным образом шаманского типа. Наибольшее распространение в Японии, так же как в Китае и Корее, получил буддизм направления Махаяна («Большая колесница») с его идеями о том, что для достижения блаженного покоя-нирваны вовсе не следует рвать связь с мирской жизнью (другое направление — Хинаяна, «Малая колесница», утверждало необходимость полного отрешения от этой жизни). В буддизме Махаяны большую роль играл культ бодхисаттв, которые, согласно махаянистическому мировоззрению, отказались от достижения нирваны с тем, чтобы помочь людям постичь Истину буддийского учения.

Принятие буддизма не означало снижения роли синто. Обе религии мирно уживались и уживаются до сих пор. Даже в те периоды, когда роль буддизма значительно возрастала, синтоизм не терял своих позиций. Постепенно произошло разграничение функций двух религий. Это проявилось, например, в том, что за синтоизмом сохранились «светлые» события в жизни людей — рождение и свадьба, а буддизм взял на себя заботу об усопших. На будд и бодхисаттв были перенесены некоторые свойства синтоистских боговками, и в некоторых случаях они могли даже взаимозаменять друг друга. Буддийские храмы строились рядом с синтоистскими. А при опросе общественного мнения и сегодня японцы причисляют себя к приверженцам той и другой религии одновременно.

Исследование истории распространения буддизма, его основных школ и течений, а также проблем влияния буддизма на японскую традиционную и современную культуру является одним из направлений японской науки. С разных позиций — этнографических, исторических, философских — рассматривается японский буддизм и отечественными учеными. Широкий резонанс получили в разное время работы С.Арутюнова, Г.Светлова, А.Игнатовича, А.Мещерякова, в которых нашли отражение разные аспекты этой непростой проблемы. Однако не все стороны «жизни» буддизма на Японских островах исследованы. Многие проблемы еще не были предметом изучения и даже не выдвигались как потенциально возможные. К таковым относится и проблема отражения идей буддизма в японском фольклоре.

Здесь перед исследователями открываются огромные возможности, поскольку в этой связи могут быть изучены все жанры японского народного творчества: песни, сказки, легенды, предания, пословицы, поговорки, загадки и т.д. Данная статья — первая попытка изучения основных этапов взаимодействия и взаимовлияния буддизма и японского фольклора, предпринятая по материалам повествовательного фольклора. Для анализа нами были использованы публикации японских сказок, легенд и преданий разных японских издательств, а также публикации произведений повествовательного фольклора, подготовленные японскими буддийскими храмами. Кроме того, широко привлекались переводы японских сказок и легенд на русский язык, выполненные Н.Фельдман, В.Марковой, А.Садоковой.

Многовековое взаимовлияние и взаимопроникновение буддизма и синтоизма способствовали созданию удивительного религиозного синкретизма, при котором исконные божества ассоциировались с заимствованными, а принципы одной религии не только не противоречили, но и зачастую сливались с заповедями другой. Религиозный синкретизм можно без труда обнаружить во всех областях японской культуры, в искусстве и литературе. Яркие образцы такого синкретизма дает и японский фольклор, в частности — повествовательный. Будучи изначально сферой «властвования» синтоизма, японский фольклор постепенно перенял и буддийские мотивы, которые так прочно закрепились в народном творчестве, что кажется, так было от века. Вместе с буддийскими мотивами в японские сказки, легенды и предания проникали и буддийские божества, некоторые из которых со временем становились их основными персонажами. Японский фольклор наполнился рассказами о буддийских монахах, творящих чудеса, о милосердии будд и бодхисаттв, о последователях учения Будды.

С течением времени в японском фольклоре сложился даже особый вид народных повествований — историй, связанных со строительством, архитектурными особенностями, обрядами и праздниками того или иного буддийского храма, получивших название «дзиин-но мукасибанаси», что дословно означает «сказки буддийских храмов». На деле, правда, эти истории не были похожи на сказки. Сама структура и манера изложения подразумевали восприятие их как абсолютно достоверных. Вымысел и чудеса соседствовали с историческими общеизвестными фактами, отчего и вплетенный в почти документальное повествование эпизод об удивительном и невероятном становился частью реальности.

«Дзиин-но мукасибанаси» группировались в повествовательные циклы, связанные с каким-либо одним храмом. Нередко таких историй оказывалось достаточно много, и влиятельные буддийские храмы предпринимали большие усилия для их распространения. Идея пропаганды фольклора своего храма не потеряла актуальности и в наши дни. И сегодня небольшие книжечки с произведениями «храмового» фольклора в большом количестве предлагаются прихожанам и туристам во многих буддийских храмах. Безусловным лидером в деле сбора, фиксации и распространения фольклора стал один из самых известных буддийских храмов — храм Тодайдзи, построенный еще в VIII в. в древней столице Японии городе Нара. Его история неотделима от истории распространения буддизма на Японских островах, ведь именно он и был оплотом новой веры. Здесь же была построена гигантская статуя Будды, здесь служили известные всей стране буддийские настоятели. Все в нем овеяно легендами, многие из которых имеют историю не в одну сотню лет.

Самой известной и всегда с удовольствием рассказываемой историей является повествование о «Женщине в голубых одеждах» («Сёэно нёнин»). Называется даже время случившегося — период Камакура, годы, когда настоятелем Тодайдзи был Сюкэй. События этого повествования были связаны с ежегодно проводимой в Тодайдзи церемонией сюниэ. Суть ее заключается в том, что каждый год пятого и двадцатого марта настоятелем храма зачитывается особый список, в который внесены имена прежних настоятелей Тодайдзи, а также тех людей, судьба которых была связана с храмом и кто содействовал его процветанию.

В Тодайдзи рассказывают, что в один из церемониальных дней перед Сюкэем явилась из темноты незнакомая женщина, одетая в голубое, и тихо спросила, почему ее имя никогда не упоминается в храмовом списке. Настоятель никогда не встречал ее раньше и про себя решил, что к нему явилось привидение. Желая отогнать ночное видение, он громко крикнул: «Женщина в голубом!» Гостья улыбнулась и исчезла в темноте. Никто так и не смог объяснить Сюкэю, кто это мог быть. Истории этой женщины также никто не знал. Поэтому было решено, что, вероятно, она имела право претендовать на честь быть внесенной в список Тодайдзи, иначе бы ее душа не явилась перед Сюкэем. Но поскольку имени ее тоже никто не знал, она была занесена в список как «Женщина в голубых одеждах». Именно так она и упоминается во время церемонии сюниэ до сих пор.

Быть связанным с храмом Тодайдзи было большой честью, а быть его настоятелем — особенно. Считалось даже, что для многих из настоятелей служение в Тодайдзи было предопределено свыше и никакие повороты судьбы не могли помешать предначертанному. Вероятно, поэтому столь широкое распространение получили в «храмовом» фольклоре житийные рассказы о чудесных рождениях будущих настоятелей, об их удивительных способностях, о врожденной безоглядной вере в учение Будды. Так, например, бытовала легенда о судьбе одного из настоятелей Тодайдзи по имени Робэн, который был послан бездетным родителям самой богиней милосердия Каннон, а затем похищен орлом. Однако орел не растерзал его, а опустил у подножия большого кедра на том месте, где позднее был построен храм Нигацудо, входящий в состав Тодайдзи. Мальчика взял на воспитание настоятель Гиэн.

Потом, когда Робэн сам стал настоятелем Тодайдзи, молва о его чудесном появлении в Наре дошла до его матери (отец к тому времени уже умер), которая не замедлила явиться в храм и по маленькому амулету — статуэтке богини Каннон узнала в настоятеле своего сына.

Как видно, фольклор был привязан к исторической основе своих произведений. Конечно, «храмовые» легенды зачастую обрабатывались, чтобы представить их героев как можно более праведными и благочестивыми. Любое фольклорное чудо рассматривалось приверженцами буддизма как исторически бесспорный факт. Недаром составители одного из недавно выпущенных сборников легенд храма Тодайдзи — сотрудники Департамента образования храма Тодайдзи — так охарактеризовали в своем «Послесловии» роль и задачи народных повествований: «Они освещают неофициальные аспекты истории Тодайдзи и открывают более широкую картину истории, чем официальные записи. Не будет преувеличением сказать, что они наполнены большим чувством и эмоциями, которые не свойственны официальным повествованиям».

Буддийская тематика прочно укоренилась и в других жанрах японского повествовательного фольклора, и прежде всего — в сказках, быличках, преданиях. Однако даже в очень «буддийских» повествованиях ощущалось присутствие синтоизма, вследствие чего возникало подчас удивительное переплетение идей, эстетических принципов, действующих лиц: сторонником и блюстителем буддийских заповедей становилось синтоистское божество, а вознаграждение за верность буддийским идеалам происходило на фоне древних синтоистских мистерий.

Вместе с тем очевидно, что в японском фольклоре укоренились все основные буддийские представления, идеи и принципы. В нем нашли отражение буддийские заповеди, идеи перерождения, представления о рае и аде, неизвестные синтоизму. Главенствующее место заняли в японских сказках и буддийские божества, в ряде случаев оттеснив синтоистские.

Надо отметить, что произведения повествовательного японского фольклора в сюжетном плане представляют собой достаточно уникальное явление. В них практически отсутствуют волшебные сказки о прекрасных царевнах и царевичах, не просматривается какая-либо любовная линия, так хорошо знакомая по европейскому материалу. Прекрасные девы японских сказок — это, как правило, неземные красавицы: девы-птицы, лунные феи, дочери морских властителей, призванные совершить на земле чудо и оставить своего избранника в одиночестве и печали. Главными героями японских волшебных сказок оказываются божества, помогающие несчастным и бедным, карающие скупых и несправедливых. Именно божества определяют человеку дальнейшую радость или страдания. Они вершат суд и творят чудеса.

Интересно, что фольклор четко распределил при этом функции между синтоистскими и буддийскими божествами. Синтоистские, изначально связанные с природой, с сезонной цикличностью и, что особенно важно, с календарными обычаями и обрядами, выступали в роли защитников урожая. Их задача заключалась в обеспечении достатка. Отсюда и огромное количество сказок о тех синтоистских божествах, которые призваны способствовать произрастанию злаков (Бог горы — Яма-но ками), «ведающих» осадками (Бог грома — Каминари-сама-но ками), помогающих получить богатый улов рыбы (Бог моря — Уми-но ками).

Что касается буддийских божеств, то и в повествовательном фольклоре укоренилась идея (считающаяся особенностью японского буддизма), что буддизм является способом получения всевозможных благ не в потустороннем мире, а в этой жизни. Известная как гэндзэ рияку, эта идея так и переводится — «выгода в нынешнем существовании». Уже на раннем этапе становления японского буддизма за буддами закрепились две функции. Определяя их, А.Игнатович и Г.Светлов пишут: «...будды в глазах японских приверженцев буддизма выполняли роль божеств, регулирующих должное бытие человека на двух уровнях: внутреннем (состояние здоровья) и внешнем (экологические условия существования)». Именно поэтому буддийским божествам в японском фольклоре отводилась роль дарителей ума, способностей, таланта, им молились о счастье, удаче, о благополучном замужестве, о рождении детей и т.д. Особое место среди буддийских божеств занимали в японском фольклоре богиня милосердия Каннон и бог-покровитель детей и путников Дзидзо.

Богиня Каннон почиталась не только в Японии, но и в других странах Дальнего Востока как богиня милосердия, удачи и процветания, имеющая тридцать три лика, тридцать три ипостаси. Ее имя (полностью — Кандзэон) было смысловым переводом санскритского имени бодхисаттвы Авалокитешвары («Внимающий звукам мира»). Культ Авалокитешвары возник в Северо-Западной Индии и вскоре получил распространение в Тибете, в Центральной и Юго-Восточной Азии, а также в Китае, где бодхисаттва был известен под именем Гуанинь. Уже в Китае в облике бодхисаттвы стали отчетливо просматриваться женские черты. А к VI-VII вв., когда культ Каннон пришел в Японию, это было уже четко выраженное женское божество, о чем свидетельствуют изображения, сохранившиеся в храмах древней японской столицы Нары. Среди наиболее известных ипостасей богини можно назвать Бато Каннон — «Каннон с лошадиной головой», воспринимаемую в ряде случаев как божество рисового поля (что свидетельствует о заимствовании функций синтоистского Та-но ками — Бога рисового поля) или в качестве божества-покровителя путешественников. Широкое распространение получил в Японии и культ Рюдзу Каннон — «Каннон с головой дракона». В этой своей ипостаси богиня считалась покровительницей влаги, и ей молились во время засухи. Существовала также и Комоти Каннон — «беременная Каннон», к которой обращались с просьбой о благополучных родах.

С течением времени в произведениях японского фольклора Каннон превратилась в главное божество, дарующее счастье и удачу. Однако выпросить какую-нибудь милость было делом нелегким, и герой народных повествований подвергался всякого рода испытаниям, прежде чем богиня милостиво обращала на него свой взор. Самым безобидным испытанием было моление богине день и ночь безвыходно, после чего она могла явиться герою в вещем сне.

Вообще, в произведениях японского повествовательного фольклора богиня Каннон выступала как ревностная блюстительница буддийских заповедей. Ей особо импонировали герои, душа которых была наполнена безоглядной верой в буддийские идеалы. В одной из народных сказок, в которой без труда прослеживаются следы буддийской притчи, рассказывается история о бездетных родителях, у которых после многократных обращений к богине Каннон родилась наконец дочь. Однако девочка оказалась безволосой. И родители пошли на смерть, чтобы достать с морского дна статую богини Каннон, излучающую священный блеск, веря, что это поможет их дочери. Девочка, оставшись сиротой, продолжала верить в милосердие Каннон. И богиня явилась наконец к ней в вещем сне. За безоглядную веру богиня даровала девочке волосы неземной красоты, а вместе с тем и встречу с богатым и прекрасным князем, за которого девушка вышла замуж.

В народных повествованиях богиня Каннон всегда немного надменна и снисходительна. Она не слишком благосклонна к тем, кто не хочет приложить усилий, чтобы стать богатым и счастливым. Широко известна сказка «Счастливая соломинка», герой которой, не найдя выхода из нужды, денно и нощно просил Каннон о счастье. Рассерженная богиня явилась к юноше в вещем сне со словами: «Долго ты будешь, упрямец, докучать мне неотступными просьбами? Все вы, люди, одинаковы — просите себе готовое счастье не по заслугам. Ты много грешил в прежней жизни, за то и терпишь. Напрасны все твои моленья». Однако Каннон все же даровала ему шанс — маленькую соломинку, благодаря которой сметливый юноша действительно добыл богатство.

БУДДИЗМ И ЯПОНСКИЙ ФОЛЬКЛОР

Стойкость образа богини Каннон как всемогущей, надменной и даже насмешливой, что было свойственно повествовательному фольклору, не была абсолютной для других жанров японского народного творчества. Так, например, образ Каннон, созданный в народных песнях, был несколько иным. Здесь не было того безропотного поклонения, скорее наоборот, Каннон становилась героиней шутливых песенок, относящихся к жанру сакамори ута (дословно «застольные песни»). Одна из них, «Каннон дзинку» — «Песня Каннон» (дзинку — вид народной песенки, сопровождаемой пляской. — А.С.), была с давних пор известна в префектуре Канагава. Когда-то на берегу стоял храм богини Каннон — Каннондо, в котором молились моряки, заходившие в порт. Здесь же пережидали безветренную погоду, суховеи, запасались чистой водой, имевшей, как полагали, целебные свойства, узнавали новости. Знаменательно, что песня, имея в названии имя богини Каннон, сохранила не описание посвященного ей храма и не просьбы моряков об улучшении погоды и благополучном плавании, а факт задержки кораблей в порту:

минами фукасэтэ Когда задует южный ветер,

 

эдо фунэ ёндэ На кораблях, [что] в Эдо,

таёри кинтари Новости послушаю

кикасэтари Да сам расскажу.

Нередко песни о богине Каннон носили и откровенно шутливый характер, о чем свидетельствуют, в частности, народные песни буддийского праздника Бон — дня поминовения усопших предков, который ежегодно проводился и проводится в Японии в восьмом лунном месяце. Значение этого праздника было и остается столь огромным, что с течением времени в японском фольклоре сложился даже специальный песенный цикл — «Бон одори ута» («Песни-пляски Бон»), — считающийся некоторыми исследователями самостоятельным жанром.

«Свои» песни праздника Бон бытуют не только в каждой японской префектуре, но и в больших и маленьких городах и даже деревнях. Песня «Хасэ одори» («Пляска [района] Хасэ») — одна из многих песен Бон, в которой упоминалась богиня Каннон. «Хасэ одори» бытовала в районе Хасэ города Сакураи в префектуре Нара. Связь городского района с богиней Каннон возникла, как полагали, благодаря чисто фонетическому совпадению: название района и название храма Хасэ-дэра, где поклонялись богине Каннон, звучали одинаково, хотя записывались разными иероглифами.

Хасэ-дэра считался и считается одним из главных храмов Каннон, паломничества в который совершались еще в X в., о чем сохранились сведения в японской классической литературе. Он был знаменит также и тем, что в него допускались женщины, в то время как другие храмы были для них недоступны, поскольку считалось, что женщина не может достичь просветления. Как и любой знаменитый буддийский храм, Хасэ-дэра овеян легендами. Одна из них связана с историей создания статуи Одиннадцатиликой Каннон (Дзюитимэн Каннон).

Как гласит легенда, монаху Токудо, которому было поручено воздвигнуть статую, приснился вещий сон, указывающий, где найти большое камфарное дерево для изваяния. Затем перед ним явились два старца, бывших, как оказалось, воплощением синтоистской богини Солнца Аматэрасу, и за три дня они вырезали из того дерева не одну, а две статуи Каннон. Первую установили в храме Хасэ-дэра, другую же бросили в море, решив установить ее в том месте, куда ее принесут волны. Статую прибило недалеко от современного Токио. Ее установили в храме, также получившем название Хасэ, где она находится до сих пор.

Каждый год в дни Бон в храме Хасэ-дэра проводился буддийский праздник Хасэ Каннон, на котором исполнялись специальные танцы и множество песен. Наряду с официальной церемонией проводилось и «народное» празднование, выражающееся в том, что на особых, установленных в стороне подмостках располагались так называемые «шутовской оркестр» и «шутовская труппа». Оркестр играл веселые мелодии, а танцоры, держа в руках круглые веера и шелковые ленты-полоски хэй, которые обычно подвешивают у входа в храм, исполняли танец, относящийся к разряду бака одори (дословно «танец дураков»). Так называли особые танцы праздника Бон или других буддийских ритуалов. Их особенность заключалась в том, что у них не было установленного хореографического рисунка или обязательных движений. Каждый из танцоров мог делать какие угодно движения руками и телом. Бака одори сопровождались песнями, естественно, шутливого, а иногда и весьма фривольного содержания. К веселым песням и относилась «Хасэ одори»:

хасэ-но каннон-сан ни На богиню Каннон из Хасэ

фуросидэ кисэтэ Надену кимоно — «летящие рукава».

Нара-но дайбуцу-сан-о Большого Будду из Нары

муко-ни торэ [Пусть] в женихи себе возьмет.

С особым почтением относились герои японских сказок, легенд и преданий и к божеству Дзидзо. Появление Дзидзо в японском фольклоре можно рассматривать как один из наиболее показательных примеров переноса функций синтоистских богов на буддийских и существования буддийских божеств в двух ипостасях: как широко известных, которым поклоняются повсеместно, и как божеств, бытующих на локальном уровне и воспринимаемых как чисто местные, исконные. Так было и с Дзидзо (бодхисаттва Кситигарбха). Будучи по происхождению индуистским божеством, в буддизме Дзидзо стал рассматриваться как бодхисаттва, способный спасать живых людей и души усопших. В Китае он почитался как бодхисаттва, избавляющий от страданий и опасностей, а в Японии приобрел особую популярность как покровитель путников и детей.

В Наре, на старинном тракте Ягю, на берегу маленькой речушки Ното до сих пор сохранилась выбитая в скале фигура Дзидзо в виде бритоголового человека в монашеском одеянии с пухлым детским личиком. В правой руке у него посох — символ власти, в левой — драгоценный камень — символ духовного богатства. Здесь сохранилось первоначальное представление о Дзидзо. Ведь согласно буддийским сутрам, Дзидзо выполняет миссию спасителя, являясь в облике ребенка.

По японским народным поверьям, Дзидзо творит много добрых дел: спасает от пожара (Хикэси Дзидзо), помогает в полевых работах (Тауэ Дзидзо), гарантирует долголетие (Эммэй Дзидзо). Герои сказок придумывали для «местного» Дзидзо различные прозвища, отражая в них народные черты своего покровителя, — так родилось прозвище «Дзидзо с грязными ногами», вызывающее в памяти образы крестьян, работающих на залитом водой рисовом поле.

Милость Дзидзо считалась безграничной. Он не просто помогал и защищал, а приходил на помощь в тот момент, когда, казалось бы, надеяться уже не на что. Народная традиция всячески культивировала эту способность Дзидзо, об этом слагались многочисленные легенды и предания. Особой силой наделялись статуи Дзидзо. Они становились не только воплощением божества, но и начинали играть, оживая, самостоятельную роль. Рассказывалось, к примеру, о том, как мольбы, обращенные к статуе Дзидзо, спасали от преследования, или о том, что, если рассказать каменному Дзидзо о краже и при этом связать его соломенной веревкой, обещая освободить, когда он поможет найти украденное, потеря будет вскоре обнаружена.

Надо сказать, что в японском фольклоре статуям буддийских божеств вообще отводилась особая роль. Под влиянием синтоистской традиции, в соответствии с которой было принято поклоняться предмету-заместителю (иконографические изображения богов в синто не получили распространения), статуи будд и бодхисаттв наделялись магической живительной силой. Они могли оживать, вести разговор, творить чудеса. Известно, что огромную популярность получил в Японии обычай одевать буддийские изваяния, а в холодную погоду — укутывать. Именно поэтому в буддийских храмах и сегодня можно встретить скульптуры будд и бодхисаттв с шапочками, нередко даже вязаными спортивными, на головах, с шарфами на шее, а в теплые дни — в ярких передниках. Трепетное отношение к статуе, восприятие ее как живой породило самые удивительные представления о душе изваяний. На горе Коясан стоит храм, посвященный великому мудрецу Кобо-дайси. Там рассказывают о том, что статуи будд и бодхисаттв, взяв на себя людские грехи, горят в аду. Вот почему каждый, кто приходит туда, непременно обливает каменные изваяния водой, помогая статуям преодолеть боль.

А вот в сказке «Деревянный Будда и золотой Будда» статуи даже вступают в поединок, защищая интересы своих хозяев, и статуя из дерева, принадлежавшая бедному слуге, побеждает золотую, которая была собственностью скаредного богача. Социальный пафос этой сказки очевиден: борьба богов становится борьбой между бедным и богатым. Однако явно прослеживается и мысль о том, что именно почтительное отношение к статуе со стороны бедняка и помогло ему одолеть богача, унижавшего и бранившего золотое изваяние. Таким образом, сказка о бедном и богатом на деле проповедует один из основных буддийских принципов, одну из заповедей: оскорбление (разрушение) статуй будд есть прегрешение, за которое должно быть воздаяние. Добродетель же, естественно, проявляется в обратном.

Переплетение буддийских и синтоистских представлений обнаруживается и при рассмотрении культа Дракона — повелителя водной стихии, ставшего также одним из главных персонажей японского повествовательного фольклора. Это одно из самых популярных божеств японских народных верований, управляющее дождем и тайфунами, а значит, оберегающее урожай. Считалось, что драконы обитают в грозовых тучах, а также в реках, прудах и водопадах. Но чаще рассказывалось о том, что главный дракон — Рюо (санскр.Нага) живет в Рюгу — Дворце Дракона, который находится в подводном царстве у южного острова Японии — Якусима. Именно морской дракон обладает магической силой и может заставить людей и предметы подчиняться ему.

Нередко взор дракона обращался к буддийским храмам. Как повествует одна легенда, «Колокол из дворца дракона», морской дракон, пожелавший иметь в своих владениях огромный колокол со звонницы храма Сэннэндзи, что в Симоносэки, вынудил настоятеля отдать его. Для этого морской дракон прибегал к самым разным ухищрениям: оглушал окрестных жителей звуком без конца звонящего колокола, посылал ночные видения настоятелю и даже угрожал разрушить храм. Когда же наконец было решено отдать колокол, дракон повелел настоятелю спуститься со звонницы и явиться к морю, где щедро наградил его за послушание: «С тех пор потекла в деревне спокойная жизнь, а настоятелю храма тайны великие открылись. Научился он угадывать время штормов и тайфунов, приливов и отливов, нередко рыбакам помогал и урожай от непогоды спасал».

А вот в окрестностях буддийского храма Муроодзи широкое распространение получила легенда, что именно в водопадах речки Муроо и обитает тот дракон, которому следует поклоняться особо почтительно. Его судьба, правда, была весьма необычна. Первоначально он жил в пруду Сарусава, имевшем в японской культуре печальную репутацию. Именно в пруд Сарусава, как говорилось в памятнике X в. «Ямато-моногатари», бросилась несчастная фрейлина нарского императора, не в силах более бороться со своей неразделенной любовью к нему. Государь же после ее кончины явился к пруду и сложил стихотворение — танка:

Пруд Сарусава...

Какой бессердечный он!

Ах, если б высох,

Когда в него погружались

Милой моей жемчуг-водоросли!

Согласно легенде, юная дева, как полагал дракон, осквернила его жилище, и он решил перебраться в Муроо. Однако его бегство не осталось незамеченным, и основатель ордена горных отшельников Эн-но Одзуну, прибегнув к магии, обнаружил его в пещере в окрестностях буддийского храма Муроодзи. Пещере храма приписывалась особая сила. Именно в ней в 777 г. молились и читали сутры монахи из храма Кофукудзи об исцелении наследника престола, будущего императора Камму. Наследник выздоровел, а вблизи пещеры был построен буддийский храм.

Такая форма благодарности божествам была широко распространена в то время. К тому же строительство нового храма считалось добродетелью (тогда как, согласно буддийским заповедям, разрушение храмов — прегрешением).

В японском фольклоре было немало и историй о том, что за прегрешением следует кармическое воздаяние, но еще больше бытовало повествований о вознаграждении добродетели. Наказание и награда нередко шли рядом: жадный богач, оскорбивший принявшее вид нищего божество, наказан, а бедняк, пустивший странника переночевать, награжден; зимородок, забывший сыновний долг, вынужден вечно скрываться в лесной глуши от людских глаз, в то время как его сказочный брат воробей, чтивший отца, остался среди людей.

Вознаграждение, как правило, являлось к герою в форме онгаэси — благодарности, и было связано с воздаянием за доброе отношение героя к живой твари. Так, следуя закону онгаэси, маленькая лягушечка бросается на помощь девушке, спасшей ее от верной гибели в сказке «Благодарность лягушки».

Благодарность за соблюдение буддийской заповеди — «не убий» могла выражаться самыми разными способами: человеку вдруг открывались сокровища леса или он получал способность понимать язык зверей и птиц. Нередко, однако, животные в знак благодарности даровали герою свою жизнь, помогая тем самым выжить или просто воспрять духом. Многие сказки такого рода имели этиологическую концовку: на месте гибели благодарного животного воздвигали буддийский храм, а сама история приобретала, таким образом, явно дидактический оттенок, на наглядном примере демонстрируя важность и обязательность соблюдения буддийской заповеди.

Столь же поучительными выглядели и истории о наказании того, кто совершил страшное прегрешение и поднял руку на живую тварь. Однако для японской традиции куда более характерны были повествования о том, как на человека, собравшегося было совершить нечестивый поступок, снизошло внезапное озарение или же однажды совершенное прегрешение заставило фольклорного героя переосмыслить содеянное и встать на праведный путь. Так случилось с героем сказки «Жалобы уточки» охотником Дзюнбэем, который убил селезня. В ту же ночь ему во сне явилась уточка, принявшая вид красавицы. Ее печаль и слезы так потрясли охотника, что он прозрел, осознал глубину своего прегрешения и навсегда отказался от охоты.

Сочетание представлений о буддийской заповеди — запрете убивать живое — и идеи круговорота бытия лежали и в основе весьма распространенной в японском фольклоре притчи «Колесо кармы крутится». По буддийским представлениям цепь перерождений живого существа похожа на вертящееся колесо. Судьба предопределяется поступками, совершенными как в настоящей, так и в прошлой жизни. Именно поэтому охотник, увидевший, как на его глазах червяка съела лягушка, лягушку — змея, а змею — фазан, опустил ружье и не выстрелил в фазана: ведь не известно, что ждет его за содеянное, может быть, тоже гибель, и кем возродится он вновь: червяком, лягушкой, змеей или фазаном?

На уровень сказочного чуда выводила японская сказка буддийскую идею перерождения. Зло не может противостоять рождению светлого начала в новой жизни — таков основной лейтмотив японских повествований. Благодаря буддизму в японский фольклор были привнесены сюжеты о жестоком убиении и возрождении в новом качестве, нередко еще более прекрасном. Синтоизм не знал различий в статусе умерших — все они превращались в божества-ками, были чьими-то предками, будь то злодей или праведник, а потому все были достойны одинаковых почестей со стороны своего рода. Дифференциация, привнесенная буддизмом, идея о воздаянии за грехи в прежней жизни и соответственных перерождениях способствовали появлению сказок о том, как преданный пес перерождается в рисовое златоносное дерево, а злой богач рождается вновь отвратительной обезьяной. Убитая чертом Аманодзяку прекрасная Ури-химэ, рожденная из дыни, возродится, по всей видимости, двумя прекрасными девами — ведь на ее могиле взошла дыня с двумя листиками.

Зачастую именно мотив о перерождении души служил в сказках для счастливой развязки. Так, погибшая красавица Атяя-химэ рождается вновь племянницей своего мужа, который по зажатому в кулачке у девочки гребешку узнает в ней свою любимую жену. Переродившись, Атяя-химэ вновь становится женой героя, поскольку, согласно буддийским воззрениям, брачные узы настолько крепки, что связывают супругов в нескольких рождениях.

Итак, очевидно, что буддийские идеи и идеалы прочно обосновались в японском фольклоре. Однако именно произведения народного творчества дают представление и о том, что процесс внедрения буддизма в народную стихию был весьма тернист и что при определенной легкости проникновения новой религии во все сферы жизни японцев наблюдалось и явное противостояние буддийских и добуддийских верований. По всей видимости, эта одна из причин того, что в японском фольклоре бытовало огромное количество сатирических и юмористических сказок о буддийских настоятелях и нерадивых монахах. Другая причина видится нам в глубине проникновения буддизма в народную среду, в создании со временем условий, когда буддизм уже не воспринимался лишь как официально-возвышенное явление, а мог опуститься до уровня объекта весьма едкой сатиры и не всегда добродушного юмора.

Наибольшей популярностью пользовался всегда цикл народных повествований о скаредном настоятеле буддийского храма и его служке — иногда вороватом, иногда дурашливом, но всегда неунывающем и сметливом. По сути, это были рассказы о внутренней жизни буддийской сангхи, в данном случае — небольшого провинциального храма. И хотя основное внимание уделялось проделкам служки, как правило, весьма безобидным (то он от голода съел пирожки, поднесенные Будде Амида, то отдал промокшему путнику старый зонт настоятеля), на втором плане четко просматривалась жизнь этого маленького храма с его радостями и заботами, отношения настоятеля не только со служкой, но и с прихожанами.

Немало бытовало и историй том, как несведущи буддийские монахи в учении Будды, что обычно проявлялось на диспутах-мондо, подразумевающих вопросы и ответы. Мондо культивировался у вероучителей дзэн-буддизма, и суть его заключалась в том, что неожиданными, казалось бы абсурдными вопросами учитель пытался вывести ученика за пределы обычного логического мышления к трансцендентной истине, постигаемой интуитивно. Сюжет комической сказки с подменой ученого богослова, не умеющего решить загадку, смекалистым простым парнем всемирно известен. Комизм строится на ложном понимании вопроса и ответа. В японском фольклоре в роли невежды оказывались буддийские монахи, с одной стороны, не способные достойно вступить в диспут-мондо, а с другой — разглядеть в ответах простака далекое от буддизма понимание идей мироздания.

Не слишком умным предстает в японских сказках и властелин преисподней князь Эмма (санскр.Яма). До принятия буддизма японцы не имели представлений о рае и аде. Согласно мифологической традиции, все умершие оказывались в стране Мрака — Ёми-но куни, в которую можно было попасть, перейдя через горы, причем конкретизировалось, что находится эта страна по другую сторону мифического холма Ёмоцухирасака, который служил границей между страной Света и страной Мрака. Вот как описывается путь в Ёми-но куни одного из главных богов японской мифологии — Идзанаги в народных повествованиях: «И Идзанаги отправился в путь. Ему пришлось пересечь все свои владения, пока наконец он не добрался до холма Ёмоцухирасака, что разделял страну Света и страну Мрака. Теперь нужно было подняться на самую вершину — там открывался путь в загробный мир. Идзанаги бесстрашно двинулся вперед, но лишь он пересек границу жизни и смерти, свет угас и все вокруг погрузилось в кромешную тьму».

Путь в буддийский ад был не столь очевиден. Известно было лишь, что ад находится под землей, и потому часто он именовался в произведениях японского фольклора «подземным царством» или «подземной страной». Под землей обитал и владыка преисподней князь Эмма, у которого в услужении находились черти-они во главе с главным министром. Князь Эмма был коварен и беспощаден, но не всесилен. Как повествует японская сказка «Старушка-богатырша», были и у него свои слабости, например «страсть как любил князь Эмма поесть рисовых лепешек-моти», которые в преисподней не готовят и которые надо силой добывать на земле. Злобе и жестокости владыки преисподней противопоставляли сказочные герои ум и смекалку, благодаря которым им удавалось избежать страшной участи.

Большой популярностью пользуется в Японии и сказка «Жрец, врач и канатоходец в аду». В ней повествуется о том, как благодаря мастерству каждого из героев им удается избежать мук ада и победить князя Эмму, заставив его вернуть их живыми с того света. Помимо увлекательного сюжета, эта сказка интересна и тем, что дает весьма полное представление о народном восприятии буддийского ада. Считалось, что грешника ждут там три этапа страшных наказаний: ему предстояло быть сваренным в кипящем котле, быть пронизанным раскаленным клинком на Горе мечей и, наконец, быть съеденным самим владыкой преисподней.

Буддийские представления о рае в японском фольклоре были еще более расплывчатыми, хотя в системе мировосприятия японцев в период проникновения и начального этапа распространения буддизма, наряду с представлением о верхнем (небесном), земном и нижнем (подземном) мирах, существовало и представление об идеальном мире — Токоё-но куни — своеобразной разновидности рая, месте, где можно достичь полного блаженства. Однако, как отмечает А.Игнатович, идея идеального мира «противоположна представлению о невозможности вступить в высший мир обитателю ”серединной страны” (земного мира. — А.С.) и об отсутствии необходимости преодолевать земную жизнь».

Обитель благоденствия и богатства отождествлялась в японском фольклоре с неким невидимым обычному человеку дворцом или домом, принадлежащим каким-либо животным или птицам. Раем называли японские сказки царство мышей, владения царя обезьян, соловьиное селение. Попав в эти сказочные миры, герой ощущал себя абсолютно счастливым. Встреча же с этими чудесами могла произойти только вследствие праведности и добродетели.

С жизнью буддийских храмов и их настоятелей связаны в Японии и многие так называемые «страшные» сказки. Здесь в фольклоре четко обнаруживается определенная закономерность: синтоистские божества и храмы несли успокоение и радость, оборотничество и колдовство могли проникнуть только в буддийские храмы. Другое дело, что, как правило, вера и молитва изгоняли злых духов и разоблачали оборотней, спасая тем самым героя, но «страшные чудеса» в сознании японцев закреплялись тем не менее за буддизмом. Известно немало историй о том, что именно буддийский храм стал местом обитания всевозможных оборотней и привидений. Сюжет таких повествований сводится к тому, что в буддийском храме поселяется оборотень, насылающий мороку или болезни, после чего прихожане прекращают посещать этот храм, и он приходит в запустение. Наконец, находится смельчак, который выманивает оборотней и, выяснив, чего они боятся, прогоняет их.

Заброшенные храмы были и местом обитания колдунов, выходивших, как правило, из среды буддийских монахов. Колдуны могли наслать порчу, усыпить мертвым сном, хотя некоторые из них использовали свои чары для обычного воровства и мошенничества. В буддийских монахов и настоятелей норовили превратиться и самые изощренные оборотни японского фольклора — барсуки и лисы. Широко известен рассказ о том, как барсук обернулся настоятелем и морочил своих прихожан, а также история о лисице, которая заставила героя поверить, что тот совершил страшный грех, и, обернувшись буддийским монахом, обрила тому голову наголо.

Вместе с тем в разных областях Японии широко бытовали и истории о том, как именно оборотни, поселившись в буддийском храме, становились верными друзьями настоятеля. Как правило, особой привязанностью к храму и его служителям отличались кошки. Как полагали японцы, кошки в старости превращаются в оборотней, знаком чего было воображаемое разделение кошачьего хвоста на несколько хвостов, и становятся очень опасными.

С кошкой в Японии связано много суеверий. Например, считается, что наибольший шанс стать оборотнем имеет трехцветная кошка, и потому нельзя позволять ей пританцовывать — это и есть проявление ее демонической силы. В народном сознании прочно закрепилось представление о том, что высоко в горах стоит Дворец кошек, где они собираются в день весеннего равноденствия — в праздник Сэцубун. Называется и месторасположение дворца — на одной из вершин огненной горы Асо — действующего вулкана с несколькими кратерами, который находится на границе префектур Кумамото и Оиты. Эта вершина так и называется — Нэкодакэ, что значит «Кошачья гора». Самое страшное, как гласит народная молва, это поддаться уговорам кошек, принявших вид неземных красавиц, и омыться в прохладном источнике — тогда тело покроется шерстью, и человек навсегда останется в свите королевы кошек.

Нередко, однако, именно кошки спасают фольклорных героев от козней других оборотней. Так случилось с настоятелем буддийского храма из сказки «Мальчик, который рисовал кошек». Еще будучи ребенком, он страстно любил рисовать кошек, за что и был изгнан из родительского дома. Судьба привела его в заброшенный храм, и, спасая своего хозяина от крысы-оборотня, одна из нарисованных кошек сошла с холста. Она сама оказалась оборотнем и помогла мальчику стать настоятелем храма. Когда же оба они состарились и прихожане не хотели больше являться к настоятелю-старику, кошка помогла ему вернуть расположение людей: превратившись во время похорон местного богача в огненную адскую колесницу, она сделала вид, что хочет унести покойника, но старый настоятель ударил четками по гробу, и огненная колесница исчезла. Прихожане вернулись в старый храм, решив, что святость настоятеля безмерна, поскольку ему покорны силы ада.

Как видим, влияние буддизма на японскую фольклорную традицию было огромным. Даже при первом знакомстве с этой проблемой на материале повествовательного фольклора можно выделить некоторые параметры этого воздействия. Буддизм способствовал формированию в повествовательном фольклоре цикла «храмовых» повествований, включающего как исторические и топонимические легенды, так и житийные повествования. Буддизм значительно расширил сюжетные рамки японских сказок, легенд и преданий, привнеся в них как религиозную, так и общечеловеческую диалектику. Благодаря буддизму в японском повествовательном фольклоре возник уникальный синтоистско-буддийский религиозный синтез, придающий особый, яркий и неповторимый колорит всему народному повествовательному творчеству японцев.